Может ли государство быть венчурным инвестором?

Постановка вопроса

Венчурный инвестор или архитектор рынка?

В эпоху климатических, технологических и геополитических кризисов вопрос уже не в том, должно ли государство участвовать в экономике. Вопрос — в какой форме это участие создаёт устойчивую ценность.

Может ли государство играть роль венчурного инвестора в классическом смысле: рисковать бюджетными деньгами в портфеле стартапов, где большинство гипотез не срабатывает? Или его сила проявляется в другой модели — промышленной политике, инфраструктуре и делегировании стратегических функций?

Государство может быть инвестором в будущее. Но это не означает, что ему нужно копировать механику частного венчурного фонда.

Опыт крупнейших российских госкорпораций позволяет рассмотреть этот вопрос через призму устойчивого развития, технологического суверенитета и создания долгосрочной ценности — не только прибыли.

Промышленная политика

Ростех: не инвестфонд, а инструмент технологического суверенитета

Созданная в 2007 году госкорпорация объединяет более 800 организаций в 60 регионах, сгруппированных примерно в 15 холдингов. Среди них — «Калашников», «Высокоточные комплексы», КРЭТ, ОАК, «Вертолёты России», КАМАЗ, АвтоВАЗ и «Росэлектроника». По итогам 2025 года выручка превысила 4,5 трлн рублей, а стратегия до 2036 года ориентирована на показатель свыше 7 трлн рублей при доле гражданской продукции не менее половины.

Главным заказчиком остаётся государство. Многие активы передавались корпорации в предкризисном состоянии: задача заключалась не в покупке уже прибыльного бизнеса, а в восстановлении предприятий и сохранении критических компетенций. Финансирование складывается из гособоронзаказа, гражданских продаж, субсидий и докапитализации стратегических НИОКР.

Поэтому Ростех корректнее рассматривать не как венчурный фонд, а как контур промышленной политики с функцией санации и развития. Главный результат — наличие у страны собственных самолётов, двигателей, электроники и других критически важных производств. Прибыль важна, но не исчерпывает ценность модели.

Внутреннее противоречие очевидно: восстановление проблемных активов требует времени и ресурсов, тогда как коммерческие KPI предполагают измеримый результат уже сейчас. Тем не менее именно длинный горизонт позволяет удерживать технологический суверенитет в критических отраслях.

Стратегическая функция

Росатом: горизонт, который измеряется десятилетиями

Росатом — вертикально интегрированная система полного цикла: от добычи урана и строительства АЭС до эксплуатации, вывода из эксплуатации и обращения с отходами. В контур корпорации также входят атомный ледокольный флот, Северный морской путь, ядерная медицина, композиты, цифровые продукты и ветрогенерация.

Согласно публичному отчёту Росатома за 2024 год, грузопоток по Северному морскому пути достиг 37,89 млн тонн. Этот показатель важен не только как объём перевозок: он отражает развитие инфраструктуры, рассчитанной на многолетний горизонт.

Уникальность модели в том, что значительную часть стратегических задач корпорация формулирует самостоятельно — внутри государственной рамки. Экспортные контракты на строительство АЭС, поставку топлива и многолетний сервис создают горизонт планирования, недоступный большинству компаний.

Это снова не классический венчур. Это делегирование суверенных функций в атомной отрасли, Арктике и глобальном технологическом присутствии. Модель работает именно потому, что её результат оценивается не в пределах одного инвестиционного цикла.

Инфраструктура

РЖД и Россети: ценность, которую нельзя измерить только маржой

РЖД — одна из крупнейших транспортных компаний мира со стопроцентным государственным участием. Согласно официальному отчёту холдинга, его совокупные доходы в 2024 году составили 3,296 трлн рублей. Тарифы регулируются государством, а такие проекты, как БАМ, Восточный полигон и высокоскоростные магистрали, могут быть сложными с точки зрения краткосрочной окупаемости, но стратегически необходимы для связности страны.

Россети — один из крупнейших электросетевых холдингов мира. Бизнес-модель группы строится вокруг управления электросетевой инфраструктурой и передачи электроэнергии. Главная задача здесь — надёжность энергоснабжения, подключение новых территорий и развитие инфраструктуры, а не максимизация маржи.

Обе компании можно назвать кровеносной системой экономики. Их управленческая модель — исполнение государственной политики при ограниченной свободе манёвра. Финансовый результат возникает как компромисс между доступностью услуг, регулируемыми тарифами и масштабными инвестиционными программами.

Антипример

Роснано: почему венчур на государственные деньги вступает в конфликт с системой контроля

Роснано создавалось как государственный инвестор в нанотехнологии и высокотехнологичные проекты, но к 2021 году оказалось в кризисе ликвидности. В 2024 году компания сообщила о расчётах с банками примерно по 80% исторического долга, а в 2025 году — что больше не занимает и не инвестирует за счёт государства.

Почему первоначальная модель оказалась уязвимой? В ней одновременно столкнулись три разных логики.

1. Венчурный риск против государственного контроля. Для частного портфеля провал большинства гипотез — часть модели. При работе с бюджетом каждый неуспешный проект становится предметом публичной и надзорной оценки.
2. Долг вместо капитала. Облигации под государственные гарантии требуют обслуживания по графику, тогда как венчурный цикл может занимать семь–десять лет и не обещает возврата.
3. Размытый KPI. От одной структуры ожидали развития технологий, финансовой окупаемости, импортозамещения и международной кооперации. Противоречивые цели делают любой результат уязвимым.

Урок этой истории жёсткий: классический венчур нельзя просто встроить в бюджетный контур, не меняя правила риска, финансирования и оценки результата.

Три модели

Где государственное участие действительно работает

Частные финансово-промышленные группы управляются прежде всего ради роста стоимости и доходности капитала. Государственные холдинги создаются для выполнения функции, значение которой выходит за пределы одной компании.

• Промышленная политика. Восстановление критических активов, развитие производственных компетенций и технологический суверенитет.
• Естественные монополии. Надёжная и доступная инфраструктура, связность территорий и устойчивость базовых систем.
• Стратегические функции. Делегирование задач, для которых необходимы десятилетия, государственный масштаб и международное присутствие.

Прибыль во всех трёх моделях остаётся важным показателем эффективности, но не является единственным смыслом существования системы.

Гибридная модель

Государство задаёт рамку, частный капитал ускоряет эксперимент

Для инновационных экосистем — в том числе проектов BIOS в Московском инновационном кластере, а также Metabuild и Orbital Green, развиваемых автором статьи, — это различие принципиально. Государство эффективно там, где берёт на себя длинный горизонт, инфраструктуру и защиту стратегических интересов. Классический венчур остаётся зоной частного капитала, где риск и неудача являются нормальной частью поиска.

Будущее технологий требует гибридной конструкции: государство выступает заказчиком, регулятором и держателем стратегических активов, а частные фонды и акселераторы становятся двигателем быстрого эксперимента.

ESG и устойчивое развитие в такой модели нужны не как декларация, а как система измерения технологической, социальной, климатической и геополитической ценности проекта.